Как будет на чеченском я не знакомлюсь

Извини.Я была не права.

как будет на чеченском я не знакомлюсь

Нет, я не хочу ни с кем знакомиться. 22 августа в , m-fr извините пожалуйста. ○ как вежливо сказать "я не знакомлюсь?". как на чеченском будет "я не люблю когда меня обманывают." заранее Салам маршал тебе! никто не переводит слово "паш ма тохлахь" Если можете перевидите пожалуйста! . ты же не знакомишься тогда. не знакомлюсь как будет на чеченском обращение от девушки к парню я замужем " или,,замужем " как правильнее будет со стороны.

Ваня плакал, а я вспоминал, как сам оказался здесь — молодой и худой начинающий репортер со своим микрофоном наперевес. Тела пограничников тогда уже увезли, остался труп одного из нападавших. Он лежал в траве у самых ворот, под деревом. Безумная, ошалелая от канонады гнедая лошадь, цокая копытами, бродила вокруг, пугала меня, то и дело тыкаясь мокрой мордой в плечо и в шею.

Развалины заставы еще дымились. Было трудно поверить в то, что произошло. А еще труднее в то, что я снова приеду сюда ровно через двадцать лет после боя.

Волшебный мешок Любить военно-транспортную авиацию невозможно. Уважать — да, любить —. Хотя бы за ее дикую непредсказуемость. Ты можешь, надеясь добраться быстро, застрять на каком-нибудь промежуточном аэродроме, вдали от цивилизации.

Мучаясь от солнцепека, будешь спрашивать: А на улице ни ветерка, ни дождинки. А все очень просто: А если уж у кого-то из экипажа зазноба живет рядом с аэродромом, тогда вообще кранты. На улице февраль, девяносто третий год. Вторую неделю мы не можем взлететь с аэродрома Чкаловский. Экипаж то прогревает движки, давая нам надежду на взлет, то вырубает их, заставляя нас мерзнуть.

Когда наконец пойдем на Душанбе, неизвестно. Отходить от борта нельзя, вдруг он улетит. Перед убытием собрались в кабинете директора Алексея Владимировича Абакумова. Атмосфера совещания мне понравилась. Общались не начальники и подчиненные, а команда авантюристов. Туда ничего не летает. Надо связаться с КП авиации, подбросят. Первый перелет в Таджикистан.

На мешках с сахаром И вот мы даем, морозим задницы на сахаре, предназначенном для воюющей российской й дивизии. Антон Гришин, мой напарник, молодой худощавый парень с русой бородой и в больших очках, валяется. Из пассажиров в нашем лайнере мы да представитель душанбинского Военторга Рахим.

Форма одежды его соответствует положению: Точнее, он ответственный за доставку. Сначала мы изводили Рахима: Рахим пожимал плечами, летчики молчали, как изваяния. Наконец, у меня созрел план.

И мы его тотчас реализовали. Рахим взвалил на плечо мешок сахара и отнес его на Командный пункт. Через пять минут самолет уже брал курс на Таджикистан. Нас здесь нет В Душанбе нас не ждали. Угрюмые люди кишлачного вида, забившие собой столичные улицы и проспекты. Военные подбросили нас в город и оставили возле базара. Потолкавшись вдоль рядов, насмотревшись на диковинные кулябские оранжевые лимоны и на стеганые халаты-чапаны, стали решать, куда двигать. Гришин пожевал ус и на правах старшего определил: Помытарили на КПП и пустили.

В штабе темно и безлюдно. Сидим в кабинете замполита полковника Ивлева. Тут недавно наших военных в заложники взяли. Так мы кишлак окружили, предупредили: Через десять минут привели. Да что там, вон наш начальник штаба дивизии, полковник Черномордин, в танковой дуэли участвовал. К нам на блокпост выехал танк и вдруг — бац — выстрелил. Черномордин на нашем танке — навстречу.

Едут и стреляют друг в друга, пока этим товарищам башню с корпуса не сковырнули. Ивлев кивнул на рацию: По ним со стороны дач ведется огонь. Замполит сгребает одной рукой наушники, прижимает их к голове, спокойно командует. И подтягивай остальные коробочки. Только аккуратней на флангах смотри. Сейчас там оппозиция засела. Узбекская авиация их утюжит.

Ну, и мы помогаем. Ивлев машет на нас руками, как на прокаженных: Нас здесь нет, официально мы по гарнизонам сидим, не работаем! Ослиные уши В дивизии делать нечего, там ничего. А нужна информация, что передавать в Москву? На улице Гришин, пожевав ус, принимает очередное решение: Может быть, через нее что-нибудь и нароем. Зашли в местный Дом радио, созвонились. Такси не ходит, пошли пешком. Город после обеда пустел на глазах. Обыденно так, проурчала, как в порядке вещей, подумаешь, БТРы на улице.

Обошли два скомканных разбитых автобуса. Охраняет их, что. Памятником оказался танк на постаменте, времен войны. А по бокам от него вздымались такие высокие каменные ленты. Действительно, издалека напоминают длинные уши. Мы нашли дом, хрущевку, и квартиру на первом этаже. Дверь открыла невысокая симпатичная молодая женщина.

Живу одна, угостить вас особенно нечем, вы сами видите, что в городе происходит. Но чай всегда найдем. Ирина расставляет пиалы, рассказывает: На улице человека, что муху, прихлопнуть могут. Оппозицию отогнали, но недалеко. Да их и в городе вон полно. Того и гляди что-нибудь захватят. Прямо на квартиру пришел главный таможенник Таджикистана Алмоз Годоев. И про оружие, и про войну, и про наркотики с контрабандой.

Поговорили, он надел пальто, кепку, шарф белый и вышел за дверь. Через секунд десять — выстрел. Алмоз лежал у подъезда. Все тот же шарф, пальто, начищенные туфли и откатившаяся в сторону кепка. Ждали, наверное, пока с московскими журналистами договорит. Ирина ушла на кухню, а мы с Гришиным сидим и пялимся друг на друга. Еще полчаса, звонок телефона. Ирина берет трубку, я не вижу, волнуется она или. Ирина в ответ пожимает плечами. И не бить придут, а именно убивать.

На улице ночь, самое время для таких дел. Попадаю на Виталия Блинова, замминистра внутренних дел Таджикистана. Будить не пришлось, но голос с той стороны звучит усталый-усталый.

Такой реакции я не ожидал. Усталый голос из телефона продолжает вещать, как из детективной радиопостановки, видать, на автомате. Забаррикадируйтесь, накидайте мебели в прихожей, постарайтесь продержаться до утра. Трубка уже безжалостно загудела: Вот так, первое редакционное задание. Первое, как говорится, и сразу последнее. Он жует ус и выдает решение: Ирина безучастно сидит на диване. А как можно жить в таком городе, в такое время без фатализма?

Каждый выход за продуктами — рейд в тылу врага. А ведь ей еще и на работу каждый день. Рассказывать что-то в прямом эфире. Кому-то нравится, кому-то. Сто раз, наверное, уже вот так могли позвонить и сказать: Называю адрес, путаюсь, на том конце провода чертыхаются. Мы одеты, готовы к старту. Ирина все так же сидит на диване. Место проживания, пропитания и тусни.

Здесь живут все, кто. Все те, кто нужен нам, репортерам. Сюда съезжаются командированные военные, в том числе иностранные, сотрудники многочисленных зарубежных организаций, какие-то авантюристы-коммивояжеры и вообще подозрительные личности и персонажи. Запросто в лифте можно встретиться с чопорным генералом-индусом в аляповатом камуфляже и в чалме с кокардой или оказаться рядом за завтраком с толпой шумных британцев.

Но самое главное, наша гостиница — это Мекка для журналистов всего мира, приезжающих откусить свою порцию от таджикского информационного пирога.

На улице июнь, жара, жизнь здесь кипит круглосуточно. И я варюсь в этой жизни второй месяц. Смуглый, узкоплечий, жилистый, уверенный в себе репортер с абсолютно неуемным характером. У Лехи шило в одном месте, и оно, видать, загнано по самую ручку. Настоящая репортерская ищейка, Самолет всегда держит нос по ветру: И он заражает нас своим оптимизмом.

Светка — высокая и красивая, тоже, кстати, неуемная. Саня — плотный, спокойный и бородатый. Еще недавно — офицер Вооруженных сил, теперь — начинающий журналист.

Выстоять очередь и получить железный отказ. Смело сгружайте свой скарб рядом с большой длинной стойкой и ждите. Вот один из сотрудников отделился: Полунамеки, дружеские подмаргивания — это ваш арсенал. Может быть, номера за первые сутки будут стоить чуть-чуть дороже, не беда, зато они теперь у вас. Остается пару раз подняться на лифте, перемещая багаж, пройти длинным коридором по старым вытоптанным ковровым дорожкам и заселиться. В роли Павки Корчагина Вас интересует сервис? Обед-ужин по номерам не носят.

Массаж не делают, сауны. Есть внизу фонтан, но он не работает. Вы можете позвонить в Москву, выстояв муторную очередь у стойки регистрации. И то если повезет, если сотруднику гостиницы будет не лень крутить пальцем в телефонном диске минут по двадцать подряд.

Гостиница — кладезь информации. Если ты не слепой и не глухой. Смотришь, военные наблюдатели засуетились, крутятся вокруг своих джипов, загружают их водой, сухими пайками — это знак. Наш шарабан уже наготове, можно рвануть следом, снять какую-то интересную встречу, событие. А может, стреляли нынче где, тоже картинка будет не лишней. Случаются и знакомства полезные, скрепленные алкоголем.

Скажем, с ребятами из Куляба, чекисты таджикские, приехали оттянуться. Попили вместе, а там можно и к ним в гости заглянуть, с камерой и микрофоном. Там же можно попить сомнительной консистенции кофе или еле заваренный чай.

Бутерброды лучше не брать. Засохшая колбаса встанет в пищеводе колом — намучаетесь. Это вам в город, в гостинице ресторан до вечера не работает. Европейской кухни поблизости. Подадут компот в немытом граненом стакане. Все готовится в огромных казанах на огне прямо. Толстый довольный повар в грязно-белом фартуке, он же раздатчик пищи, примет от вас все ту же кучку мятых самонов.

Ох, и дыни там! Из полной экзотики меня поразили детские люльки. Они деревянные, размером чуть больше наших фанерных ящиков для гвоздей. Ручки с резьбой, внизу такие полуколеса, чтоб качать можно было, как на кресле-качалке.

А в днище дырочка! Чтоб младенец мог писать не в простыню, а прямо на пол. Удачное изобретение, это я вам как молодой папа говорю. Если день вы прожили, вечером добро пожаловать в ресторан, который расположен под открытым небом во внутреннем дворике нашей гостиницы. Посадочных мест в нем достаточно, чтоб вместить всю разношерстную публику. В одном углу можно видеть шумную компанию российских военных за сдвинутыми столами. Они пьют водку, развесив автоматы на спинках стульев, громко смеются.

💍 Ms BS (@marha_makaeva_official) | Instagram photos, videos, highlights and stories

Отдельно сидит задумчивый бородатый мужчина, весь в джинсе. Он то и дело отхлебывает из пивной кружки и что-то чиркает в белом блокноте.

Порой он останавливает процесс, прикладывает к уху портативный диктофон и, недовольно оглядываясь на кричащих военных, слушает запись. Рядом за столами кучки наших газетчиков. Они тоже пьют и тоже смеются. И тоже мешают импортному коллеге сосредоточиться. Бывает, к таким столикам со своей рюмочкой подсаживаются другие русские. Либо наши дипломаты невысокого ранга, которым наскучила посольская атмосфера, либо другие соотечественники, оказавшиеся в это смутное время в Таджикистане.

Попадаются личности весьма мутные. Я вот тут познакомился с Алексеем. Развязный парень с начинающей покрываться жирком фигурой, с толстой золотой цепью и массивным крестом на незагорелой груди. Говорит, приехал налаживать бизнес по закупке мануфактуры.

Вот кто он, по-вашему? Однажды наш Лешенька Самолетов умудрился набраться водки с каким-то строгим человеком в очках, с белесыми глазами. Леша расстелил перед ним карту и что-то горячечно доказывал, тыкая в изображения гор длинным пальцем. Мы сидели за соседним столиком. Соколова, тоже не трезвая, периодически подходила к нашему лидеру, хватала его за шиворот и тащила прочь, шипя на весь ресторан: Вот вам и связи, вот вам неофициальная информация.

Часто ресторан посещают местные жители. Но это не солдаты и не боевики — люди в штатском. Они в галстуках и в белых рубашках, с топорщащимися под мышкой пистолетами или выглядывающими из-под пиджаков поясными кобурами. Приходят они частенько в сопровождении дам, ведут себя тихо, аккуратно выпивают, закусывают и так же тихо уходят. Чопорные иностранные дипломаты и генералы пищу принимают в своих номерах, чтоб не попасть в дурную историю.

Так, если в работе простой и мы уходим вразнос, то, пожалуй, вечер и может закончиться во внутреннем дворике нашей гостиницы. А так… Днем мы перекусываем в парке напротив.

Там есть шашлычница Гуля — массивная такая тетка в домашнем халате. Так у нее шашлыки — с шампурами можно проглотить. Мясо нарезается кубиками в размер костей для шеш-беша, они нанизываются на короткую проволоку поочередно с кусочками жира. А еще лепешка душистая вдогон с чаем, что может быть вкуснее! Маленькая комнатка, туалет, душ, зато имеется длинный шикарный балкон и большой ламповый телевизор на высоких тонких ножках. Впрочем, разве нас интересуют условия?

Главное, чтоб было где кости бросить, как говорится. Мы здесь проводим время вынужденно. Вынашиваем очередные планы и быстренько их реализуем, порой уезжая или улетая дня на три-четыре.

Над массажной щеткой Обычно вечером мы покупаем дыню, водку и устраиваемся у кого-нибудь в номере на балконе. Иногда к нам примыкает журналистский барон, господин Джафаров. Это самый известный в СССР боевой репортер.

На описании его личности я остановлюсь позже, отдельно, он этого заслуживает. Хотя бы потому, что даже в компании с Самолетовым он верховодит. Обычно все выпивают по рюмочке и делятся слухами и наблюдениями.

И Красный Крест там. А как пройдут, там же оппозиция! Если веселые отчалят — останемся. В самом Душанбе события случаются в основном политические. То визит какой, то встреча важная в верхах, то переговоры. За жареными новостями мы летаем на юг. Если вы хотите попасть на афганскую границу и снять репортаж о наших ребятах-пограничниках, которые там воюют, надо пройти испытания. Главное, выдержать многочасовое стояние сидение, лежание в теньке Российского пограничного управления в Таджикистане.

Это недалеко от площади Озоди. От таджикского МИДа, короче. Чего мы там вечно ждем? Да бог его знает. Летит вертолет — не летит? Возьмут — не возьмут? Пустят снимать — не пустят?

А в Управлении думали, решали, мариновали. Нет, можно презреть опасность и уехать на границу на автомобиле. Можно улететь и зависнуть там на неделю. А кто там с нами разговаривать будет, без разрешения?

А как переправлять в Москву материалы? Никак, только с местного телецентра. Ну ладно, вот разрешение и получено. Там вертолет, он ждать не будет! Напрашивается вопрос, почему не сказали раньше, но задавать его уже некогда.

Протокольный проспект — аэропорт — пограничная вертолетная площадка. Уже не в теньке, а под солнцепеком. Блистеры в кабине экипажа отодвинуты, дверь салона тоже, впрочем, перекрытая пустой турелью для пулемета. Перед дверью сидит на приставном стульчике борттехник и курит. Оружие на изготовку берут, если везут какого-нибудь московского генерала. А так все по-простому.

Горы внизу теперь напоминают макет. Не страшно лететь, высоту не чувствуешь. Кажется, вот, протяни руку и достанешь. Ощущение меняется, когда вертолет идет над долиной Сто х….

Я не знаю, как она правильно называется, пилоты говорят — именно.

Попытка №13 (часть 4-я) - Константин Семёнов - Читать онлайн

Из земли торчат красные, длинные, острые, как иголки, скалы. Даже с большой высоты этот район напоминает массажную щетку, так плотно эти горы расположены друг к другу.

Все двери, иллюминаторы перед снижением надо задраить, иначе наглотаетесь пыли. А дальше — работа. Мы садимся на БТРы, уезжаем на какую-нибудь заставу, снимаем. Днем бьет артиллерия, усталые, потные пограничники уходят-приходят, по ночам стрельба трассерами по реке Пяндж. Как говорят офицеры — по нейтральным островам. Но мне кажется, что немножко достается и афганской территории. Иногда оттуда стреляют в ответ. Тогда офицеры нервничают, и застава выплевывает из всех стволов имеющийся в окопах боекомплект.

Вся фишка в том, чтоб все быстро снять и улететь восвояси. Обогащенные материалом, мы усаживаемся на все той же вертолетной площадке. Просить кого-то не нужно, всем и так понятно — мы хотим домой. И мы опять ждем. Вертолетчики тусуются группкой у какого-нибудь борта. Они почти все афганцы. В выгоревших белых комбинезонах. Как-то они ночевали у нас в батальоне связи. Ротный отобрал у экипажа оружие и свалил в огромную кучу в ружейном парке.

Чтобы у летчиков не было соблазна пошалить после сотни-другой граммов спирта. С границы в Душанбе возвращаться всегда приходится только с оказией.

Никому организовывать полет специально для нас и в голову не придет. Вот летчики машут рукой: Тесновато, но лететь. Великий и ужасный А сейчас — Джавдет. Он же Эдик, он же Этибар Джафаров. Да, вы знаете, что такое стрингер? Как правило, он нигде не числится. Он едет в горячую точку на свой страх и риск, на свои деньги снимает картинку, а потом продает.

Никакой страховки, никакой господдержки. Надо без мыла проникнуть туда, куда ни по блату, ни по приказу репортеры не попадают.

Весь фокус в том, чтоб потом суметь продать кадры в несколько фирм од-но-вре-мен-но. Чтобы они и там, и там, и там воспринимались как эксклюзив.

Если стрингер приобретает профессиональный вес, его ангажирует какое-нибудь серьезное агентство. Но в штат не берут. За гибель, в случае чего, не надо платить. И потом, стрингеры народ веселый, оскандалятся где-то, попадут в историю, им-то что, а вот флаг фирмы в дерьме.

Так вот, невозможно придумать импортное агентство, на которое Джавдет когда-либо не работал. Казалось бы, он уже сгреб под себя все доллары мира. Джавдет беден, как мышь. Беден и зол до работы. Сейчас он явился в Таджикистан от Первого канала. Но конкуренции у нас.

Самолет и Джавдет в товарищах, и мы нынче в альянсе. Вместе решаем, что снимать, вместе выезжаем, только потом делимся. Первый канал, к примеру, снимает про одну заставу, мы про другую. Джавдет похож на удава. У него высокий, с большими залысинами лоб и длинные прямые волосы. Он их зачесывает назад, как батюшка.

И еще Джавдет носит очки. Огромные, в роговой оправе. Эти очки так велики, что выглядят вызывающе, мол, я вижу вас. Также у главного стрингера буйный характер. Как-то, возвращаясь с завтрака, я услышал на нашем седьмом гостиничном этаже истошные крики. А еще однажды в гостиничном колодце-ресторане Эдик набрался с военными и впал в раж.

Клич, конечно, очень и очень сомнительный, но фашистской тематики в жизни Джавдета я не заметил. Это в кураже стрингер может залепить все что угодно. А так… У него есть только один пунктик: И в этом я с ним един. Эдик готов просить, требовать, уговаривать, ждать своего часа до одури, но потом снимать. Он готов перебегать при стрельбе, чтоб в него не попали, готов под огнем ползти по-пластунски, шагать на мины, лишь бы снимать. Вот такой он, Джавдет.

Великий, а порой и ужасный. Нет чтоб остановить, а он взял и продолжил. В общем-то, я предполагал, что через Лешу с нами может произойти что-нибудь неординарное. В первый раз я увидел Самолетова здесь, в Таджикистане, когда еще работал на радио. Зимой мы с Гришиным шагали по душанбинскому аэродрому. Перед нами он остановился, из кабины, чертыхаясь, с неуклюжей треногой и большой камерой выбрался человек.

Видимо, почувствовал в нас коллег. Оказывается, Леша не смог найти в Душанбе легковушку и на целый день зафрахтовал самосвал. Приехал вот на взлетку, посмотреть, есть ли пограничные вертолеты, хотел улететь на границу. Отправили в Таджикистан, под крыло Самолетова. И я был рад.

В первый же день мы пошли с ним на рынок за дынями. По пути Алексей вдруг остановился, ткнул в меня пальцем и спросил: Леха приблизил свое лицо к моему: От зайчиков и крокодильчиков до Павла Корчагина. Меня до сих пор тошнит от слов: Мы наняли носильщика и загрузили наши номера дынями под завязку. Одну я тут же с огромным удовольствием съел. Утроба натягивалась, но белая мякоть не отпускала. В животе забурлило, я понял, что организм оставляет мне считаные секунды, и, захватив кусок потолще, примкнул к утилизатору.

Я был в процессе и ел, не в силах оставить ни того, ни другого. И тут туалет закачался! Да-да, и прихожая тоже! Пол ходил подо мной, как палуба яхты в большой шторм. Почти не вставая, я выглянул в комнату.

Люстра моталась из стороны в сторону. Не надевая штанов и с куском дыни в руках, я просеменил на балкон. Гостиница волнами выталкивала из себя людей. Они отбегали к парку, задирали головы вверх в ожидании, когда здание рухнет. Я вернулся в клозет, встал в дверном проеме, продолжая жевать.

Может, через неделю найдут. Минут через десять все успокоилось, и в природном, и в физиологическом смысле. Я привел себя в порядок и спустился по лестнице. На парапете, закинув ногу на ногу, в своем джинсовом комбинезоне сидел и курил Самолетов. Леша посмотрел на меня с интересом, шумно выпустил дым, затушил сигарету об урну, сжал губы и покачал головой: Сказал и удалился в бар, в гости к Рузи. Документы для обмена были собраны. Не хватало подписи генерального прокурора. Кажется, сейчас с аргунской группой все в порядке.

Преступников Джабраиловых амнистировали, и наши мальчики вернутся домой. Вторую группу составляют родители детей, которые не принимали участия в боевых действиях. Они отличаются особым нетерпением: Войны нет, а ребенок в плену. Почему его никто не вызволяет? Они еще не успели уяснить, что государству наплевать на их детей. Быстрей заплатите выкуп и освободите. Я очень рад, что вы приехали.

Эти записки получили от своих детей Ирина Пустовалова и Анатолий Болотов. За детей требуют 60 тысяч долларов. Нашим детям не становится лучше, — это Ирина, рассматривающая слепой снимок двух солдатиков, прикованных к огромному булыжнику.

Один из них ее сын. И, наконец, третью группу составляют матери, бродящие по Чечне третий год. Это самая трагическая часть родительского лагеря Муж — кадровый военный.

Вынужденные переселенцы из Туркмении. Прошла все подвалы военной Чечни. Ходила с фотографией по всем фронтам. Сказали, что видели такого Светлана поняла, что только с боевиками может попасть за линию фронта. Ем, давлюсь слезами и все смотрю, не уехали бы. Выхожу из столовой, а они все на одно лицо. Где же они, мои-то боевики? И — пошла по фронтам. В Самашках подошел боевик Султан. Подошел Хусейн, сказал, что сын Светы жив. Пленный российский солдатик прямо так и сказал: Успел с женой пожить четыре дня.

Свадебные карточки сына Светлана держит при. Хватало ли хлеба, молока? Почему же после восемнадцати его судьбой распоряжаются все? Не мать, не он сам, а кто-то. Судьбой детей должна распоряжаться только мать. Хорошо помнит российских солдатиков на Северном: Знает, сама видела, как забывали про солдат, дежуривших на блокпостах, как они ели плесневелый хлеб.

Нет, второго сына Светлана в армию не пустит. Пребывание родителей в Грозном может быть нарушено только чрезвычайным обстоятельством — такие болезни, как микроинфаркт или гипертония, в расчет не берутся.

как будет на чеченском я не знакомлюсь

Пока Валентина Крутоярова из Оренбургской области искала в Чечне своего сына Костю, дома завели уголовное дело на другого сына, уклоняющегося от армии.

Валя, подруга моя, бросает поиски, мчится домой вызволять из беды другого сыночка. Есть еще два сына — Анатолий и Василий. Неужто всех сыновей отберут у матери? За сыном, который пропал, числится СОЧ. Не знаю — как Матери стали профессиональными сыщиками. По крупицам, мелким деталям они воспроизводят ситуацию боя, в котором погиб или без вести пропал сын.

Проходят сложнейшими маршрутами по всей Чечне. Взбираются на любую гору. Людмила Стукова, потерявшая сына в январе года, знает все доподлинно: Как бежали солдаты, как ранили сына на вокзале. Нашла русского врача, сидевшего с двухлетней девочкой в подвале.

Он был свидетелем ада, поглотившего сына Людмилы. Мать знает, по каким улицам они шли. До товарного двора дойти не удалось. Есть свидетели, видевшие сына раненым в кассовом зале вокзала. У него на лице была гримаса боли. Ведь гримаса бывает у живых? Я думаю, он не был убит. Я киваю головой в знак согласия. Потом Людмила ездила по другим свидетелям. Один будто бы слышал, как Леша сказал: У него была не рана, а дырища.

Больше Лешу не видел. Она повторяет в конце: Люда вспоминает российских солдатиков. Помнит одного в Ханкале в феврале года. Ну чистый Филиппок и. Маленький росточком, совсем ребенок. Он сказал, что матери у него. Хотел письмо написать, но ни бумаги, ни конвертов в помине не. Еще вспоминает одного — безродного. Видела его в одной чеченской семье. Что-то у него было с головой не в порядке. Странный такой, но очень красивый мальчик. Потом до Люды дошел слух, что этот солдатик зарубил топором чеченца.

Ну его и убили. Все хотела понять, как строится работа родительского сердца. Когда услышала, что группа собирается к четырем часам на встречу с боевиком в школу номер 46, остановить меня уже было невозможно.

Я забыла обо всем: Нас было шесть человек — пять женщин и один мужчина. Григорьев Григорий Яковлевич из Хакасии. Я — сестра Полины Захаровой из Барнаула. Ищу своего племянника Пашу. Полина уже схоронила одного солдатика и уверена, что он чужой. Знает по приметам, известным ей. С мужем фактически развелась. Он уверен, что схоронил сына. Полина ищет следы Павла. Какая-то медсестра по имени Даша, увидев Пашу на снимке, сказала: Кто-то видел Павла раненым, но сказал, что тот Павел не из Барнаула, а из Иркутской области.

Ты понимаешь, это он, мой сын! Ведь раньше, до Барнаула, мы жили в Иркутской области. Весь город в боевиках. То ли слет какой-то, то ли рядом чей-то штаб. Здесь я была в девяносто пятом году. Здесь чеченские дети писали первые сочинения о войне.

Они писали моим ученикам в Сибирь. С большим удивлением обнаружили, что существует кто-то на свете, кому небезразлична их судьба. Горе, переживаемое в одиночестве, обладает способностью удваиваться.

Они очень быстро взяли в руки ручки и написали на отдельных листочках свои первые слова о войне. Они еще не знали, что испытания впереди, что война возобновится дважды с новой силой.

А тогда, в сентябре года, казалось, забрезжила маленькая надежда, и детская рука выводила слова: Школа 46, слава Богу, цела. Встреча с боевиком Али, оказалось, назначена в школе номер 30 —. На первом этаже, похоже, сходка фундаменталистов. Они — как натянутая струна. Кажется, женщины на сбор не допускаются. Я вошла и упорно спрашиваю боевика Али. На меня смотрят как на заблудшую овцу. Наконец выясняется, что Али болен. Гриша из Абакана настроен решительно. Просит адрес Али, хочет попасть домой к боевику.

Сегодня пятнадцатое, а двадцатого у моего сына день рождения! Мы с Полиной Захаровой выходим на двух чеченских посредников. Внимательно всматриваются в фотографии, которые передают им матери. На ксерокопированных снимках все солдаты одинаковы. Мать протягивает оригинал и задерживает в своих руках. Это все, что у нее осталось от сына. Сама подумай, зачем она мне? Взгляд быстрый и точный: Я что-то плету про племянника Павлушу, но Аслан уже все знает про меня и дивится моему недоверию.

Поучительный мультик на чеченском

Смысл восточных бесед мною уже мало-мало освоен. Жалею, что не сказала правду. Многие явления на чеченской войне принято объяснять стокгольмским синдромом. Это когда жертва принимает методы и мотивы преступника. Возможно, этот синдром и имел место. Но история пребывания родителей российских солдат в Чечне говорит о другом феномене, вскрывающем глубинные сущностные силы материнства и отцовства.

Смена доминанты — так бы я определила то явление, с которым столкнулась. Устремленная только к одному — найти своего сыночка, — мать попадает в чужой мир, в мир другого языка, другой культуры, других обычаев. Говоря языком пропаганды, она попадает во вражеский стан. Движимая только своей любовью и страстью, она тем не менее должна разделить горе другого народа, которое оказывается таким же, как ее собственное.

Другого пути войти со своей бедой для нее. Человек другой нации включается в твои поиски часто по случайным обстоятельствам, и ты начинаешь видеть и понимать то, во что вникать совершенно не собирался. Ты обязан понять логику другого, его печали, иначе ты ничего не узнаешь о последнем пути своего сына. Вот сидит чеченка у разбитого корыта, а я к ней с карточкой своего сыночка: Не был ли здесь?

А может, и был Чеченка потеряла свой дом, весь скот. А я к ней со своей бедой Как спрашивать мне ее, скажи? Это ведущий трагический мотив российских матерей. Все матери и отцы, живущие по году, два и более в Чечне, настоящие этнопсихологи. Они расскажут вам все о чеченском народе. Например, почему чеченец привстает, когда машина въезжает на мост? Одни считают, что так облегчается дорога в рай. Другие полагают, что едущие облегчают участь моста Как надо вести себя, если едешь в автобусе, а у тебя нет денег?

Виктор Мителев из Абакана: Он даже улыбнется в ответ. Но они не любят, когда выходишь, не объяснившись. Получается — как оскорбление ему наносишь. Обязательно скажи, не бойся. Они расскажут, что чеченская мать точно так же ждет своего ребенка, как и русская.

Хорошо бы начать обмен с чеченцев. Это требование Вали Крутояровой. Они расскажут о гостеприимстве горцев. А кровать была одна. Тогда хозяин положил по подушке в каждый конец кровати и предложил мне самому выбрать место. Не знаю, обидел я его или.

Может, это оттого, что у нас веры разные? Они расскажут, как жили неделями в чеченских семьях, разделяя с хозяевами все тяготы их жизни. Познакомилась с русской учительницей. Она меня вывела на чеченцев. До этого пять раз в Ростов ездила.

Спасибо Щербакову заведующий ростовской патологоанатомической лабораторией. Пять часов на меня потратили. А потом начались хождения по Чечне. Знакомилась с ингушами, чеченцами. Потом попала к боевикам. Однажды ночью спускалась с гор в сопровождении трех боевиков. Знаешь, когда я испугалась? Когда утром увидела, на какую гору взобралась. Двенадцать дней пробыла в чеченском доме.

Картошку с ними сажала. До сих пор спина болит. Там река Аргун протекает. Ходила к родственникам хозяев-чеченцев. Помню, как в грозу спускалась с гор. Сплошная темень, кругом обрывы, а у меня в руках палка Мне помогали все, кто попадался.

У меня так много теперь знакомых в Чечне! Чеченка мне повязала платок по-своему, и боевики провели в горы. Выдавали меня за ее сестру. А она и была мне как сестра. С гордостью рассказывают, как чеченцы убирают свой город.

Это для них свято. Они знают, что для чеченца гость только три дня гость, а дальше — родственник. Горе не ожесточило матерей и отцов. Душевное зрение на чужую боль стало острее. Но он шепнул свой телефон: Деревня Бутереновка, что. Но Воронежская область — это. Скажи, что он. Родные про него ничего не знают. А мы жену в городок сводим! Жена Надя приехать не может, сидит с грудным ребенком.

Ничего о муже не знает. Ехал в Краснодар к отцу. Последние слова Нади не разобрать. Они ходят в Пятнадцатый городок, где содержатся пленные. Сегодня видели очередного Филиппка, коими, как я поняла, укреплена наша могучая армия.

Журнальный зал

В ботинках на босу ногу. Через день Филиппка — Сергея Худякова — освободит из плена майор Измайлов. Он приведет его в дом к матерям. Сын — и все. Особый предмет родительской заботы — сироты. Если есть возможность заодно со своим сыном прихватить из плена сироту — прихватят непременно. Шли фильмы о войне. Фильм смотрели молча, реплики бросали тихо. Что их матери пережили! А у этих-то, деток, страх Божий в глазах. Что деется, что деется Интересно, на каком направлении? Посадили бы в тюрьму — сейчас бы вышли.

Ты, Эльвира, передай им: Бульдозером снесут и тебя, и палатку, да дубинкой по голове получишь в самый.

как будет на чеченском я не знакомлюсь

Это точно — ни-че-го! Через сутки спокойно выносишь и такое: Увезла в кулечке косточки сына Все вагоны были наши А вот мое как на месте не стоит, будто болтается. Он еще жив. А они написали, что скончался. Ответственность списать надо было Петра Олимпиева из Пскова я не застала во второй приезд. Семейное положение — типичное для тех, кто потерял своих детей: Петра сократили на работе, жену —. Пошел во второй класс. Как хочешь, так и живи.

Петр увозит останки солдат в надежде найти. Однажды случилось и. Спасибо, один полковник авиации помог. Дело было в Моздоке. Тут на днях хоронили, может, что и осталось. За ангаром Петр нашел останки двух солдат.

Попросил в части простыню. В самолет не взяли. Пришлось в Ростов поездом ехать.

как будет на чеченском я не знакомлюсь

Так с косточками и ехал. Сына Олимпиева зовут Андрей. Олимпиев-старший уже два года в Чечне. Петр это понял. Приедет в сентябре-октябре. А без черепа ничего путного не выходит с выяснением, сын это или не сын. А в нем записка: Родительское сердце подхватило этот слух: А если у вас чеченцев нет, то так и скажите. Тогда надо другие меры. Послабления какие-нибудь чеченцам делать, чтобы они гужом волокли наших детей, живых или мертвых. Включенные камеры и микрофоны изменили материнские лица и речи.

Начались заявления, так не похожие на подлинные страдания. А рядом со мной медсестра Раиса Кузьминична Мусина из Воронежской области. Генерал потом говорил матери: За что же ты генералом стал? Он был поздним ребенком. Пусть уж лучше врачом. Лучше бы он пастухом был! Она стелила мне постель.

Мы легли позже. Ночью она то и дело вставала. У мужа больные почки. Да и с работы ее, наверное, уволили. А еще печалит ее собственное немногословие: Есть слух, что сын жив. Может, у Хоттаба работает в больнице. Так мы и просидели на топчане, пока родители беседовали с Любимовым.

Она плакала, а я утирала ей слезы. Один раз она спросила как-то очень незлобиво: Более прекрасного человека я на свете не видывала. Дай Бог тебе силы, Раечка! Дома брошены на мужей, если они. Или на соседей, если в доме нет хозяина. Мария Васильевна Кубата в Чечне год.

Дом — на соседке. Маша увидела своего сына 18 июля года. Что же другие-то подумают Вот они, барьеры. Вертолет в тот день в Моздок не полетел. Побудь со мной еще одну ночь. Это последние слова сына. Его называют здесь кузнечиком. Так похож он на одного из героев фильма Леонида Быкова. По вечерам из головы красавицы Маши вырываются волоски — один, другой, третий. Матери гадают на детей.

Берешь роскошный Машин волос, продеваешь через кольцо и застываешь в ожидании над фотографией сына. Если кольцо стоит неподвижно, сын мертвый.

Если движется — живой. Иногда что-то сбивается в гадании, и тогда охранник матерей боевик Аюб дает свою фотографию: Говорят, что охранники матерей — из отряда Салмана Радуева. Деньги им присылает Адам Имадаев, живущий во Владивостоке. Это он, Адам, в канун Нового года перевез замерзших и голодных матерей и отцов из Ханкалы. В общежитии, где жили родители, уже были отключены свет, вода и тепло. Генералам матери всегда мешали. Это им, генералам, принадлежат перлы: Это — матерям об их детях.

Каждый перл имеет авторство. Родители помнят время и место произнесения каждым генералом его афоризма. Называть фамилии не хочу. Он отдал им свою родовую усадьбу. Но к приезду солдатских родителей быт отладили. Два дома со всеми удобствами, мыслимыми в Чечне. Не берет ни копейки. За свет, газ платит. Отдал и мешки с мукой. Будет мир — приезжайте, когда хотите.

Валя Крутоярова убеждала меня, что дом сдан на десять лет. Матери кормят охранников, как. Женщины располагаются в двух домах. Кровати двухъярусные, как в казарме. Под навесом — топчаны. За порядок отвечают. Я вышла ночью из спальни.

У входа бодрствовал с автоматом боевик. Другие вповалку лежали в соседней комнате. Спят чутко, как на войне. Стоило мне взяться за ручку двери — проснулись. Овчарка Найда, любимица всех, на русских не лает. Такой у нее условный рефлекс. Меня, новенькую, обнюхала и ушла, завиляв хвостом.

Военных облаивает всех, независимо от национальности. Майора Измайлова укусила за ногу. На ночь массивные железные ворота закрываются наглухо.

  • Images by marha_makaeva_official
  • See, that’s what the app is perfect for.
  • Обратная сторона войны

Поначалу охранники держали наготове автоматы. Иногда перед самым сном, когда во двор спускается темень, женщины спрашивают друг друга с тревогой: Сегодня, седьмого августа года, он играет с зятем Анны Ивановны Соловьевой. Ищет любимого внука Алешеньку. Прекрасная речь и точное мышление. Ей на смену приехал отец внука. Обнаруживаю аппарат для измерения давления.

Что-то он вчера прислонился к косяку и взялся за сердце, — это Анна Ивановна. Но Аюб остается нас охранять. Матери знают, что квартира Аюба разгромлена, что жена с двумя малыми детками ютилась семь дней в подвале.

Аюб не мог прорваться к подвалу. Он и по сей день дрожит от мысли, что дети могли погибнуть. На днях отмечали день рождения Люды Стуковой. Это означает, что Аюбу было хорошо. Когда смотрю, как Аюб охраняет родителей, как матери кормят охранников, что-то в моем мозгу сдвигается, и я напрочь теряю ориентацию. В чем смысл происшедшей бойни и всего того, что случилось со всеми нами, а главное — с нашими детьми?

Какова логика движения сейчас, сию минуту, когда мы все — единое целое: Аюб, матери, отцы, два родовых дома со всеми душами, живущими в них, собака Найда со щенятами, лунная ночь и чьи-то тихие шаги по ту сторону железного забора? Недавно в доме на Вольной появился наш представитель.

Он зачитал бумагу, из которой следует, что российская сторона не несет ответственности за безопасность российских матерей и отцов. На этой бумаге стояла и подпись Махашева. Сейчас мы ведем себя так, словно там, в Чечне, не осталось русских. Ни живых, ни мертвых. Словно там остались только враги.

А что, если однажды Аюб со товарищи покинет дом на Вольной, ? Здравствуйте, мои родные Тамара, Любашка, Андрей и Валюшка. Во первых строках своего письма хочу сообщить, что сам жив и здоров, чего и вам желаю.

По делу ничего хорошего, вестей нету. Ездили по боевикам, по заимкам, как говорится, по сплетням, но результатов ноль, и не у нас одних. Здесь около сорока человек. Есть которые после войны по ошибке с Минвод садятся не в ту электричку, солдаты и гражданские, и попадают в Чечню, в й городок, в тюрьму, и их тоже не отдают, потому что в России тоже ловят на рынках. В Грозном есть еще русские. У одной украли мужа. Есть у них сын Дима, живут недалеко от нас на улице Багратиона.

Украли 15 сентября года. Везде в списках есть как СОЧ. Многие говорят, что они живы — тут есть еще и кровная месть, и банды, которые еще не подчиняются властям. В общем, пока в Москве депутаты не выйдут с отпуска и не решат об обмене, обмен не пойдет. Тут в нашем представительстве сломался телефон спутниковый. Мы звонили в Абакан в Белый дом Хайловой Над. Брали телефон горячей линии, компьютера в Москве от.

Их проверили, они не работают. Ну в общем это нисколько не меняет положение вещей. Я вышел в НСБ на Мацалгова Идриса и писал заявление с просьбой о встрече с Масхадовым, но он передаст если передаст заявление Махашеву, а там на его усмотрение. Заявлений около 10 писали, ездили на таксовщиках за тысяч и до тысяч.

Если поеду в спокойной обстановке, то привезу в бутылке ореховые деревца 1- и 2-летки. Набрал косточек вишни с длинным стеблем, сливы джердели. Ягодки тутовника — как малина. Едят их — безвкусные, в пироги — сахар добавляют. У них дома возьму маленький, как газовый фитилек, росток винограда. У них за огородом ловили и гладили ежика. Приняли хорошо, прожили три дня, пока не нашли, где живет основная масса таких, как.

Мы тут ближе к властям. Где что — мы знаем, где другие говорят. Наше представительство живет на Северном аэродроме. Я был там несколько. В общем, за двойной охраной. На первых воротах два здания, напротив чеченские солдаты. Ребята молодые, а дальше за бетонными плитами еще здание и вагончики. Приемные дни вторник, четверг, хоть они и бывают в другие дни, но сказать им нечего, поскольку они не ищут. Ты ищи сам, а им готовое подавай на тарелочке.

И если даже найдешь, то вытащить они не смогут, а вытащенного вывезут в Москву и передадут властям на сортировку, что да как, пыр-пыр. Кошки здесь доходные, собаки такие же, как будто глистатые. Да, думаю, что Лида Казак могла бы крепко нам помочь, потому что, как среди хакасов, о чем речь, ни бельмеса не знаем. Остается гадать, где ребятки пасут овец, то ли в школе международного террориста Хаттаба или в высокогорье у чеченцев другой веры.

Вахабисты — вот у тех строго борода и у женщин лицо закрыто и у девушек одни глаза и увидишь. Комары тут мелкие, но никому не дают покоя, легкие, их плохо заметишь и услышишь. В доме окна открытые, и они достают. Тут был Володя Заверткин с Кемерово. Будто сын при уходе из части потерялся. Ну отец съездил в Буденновск, узнал, что часть ушла в Читу, а сегодня пришла телеграмма, что завтра, 13 июля, сын будет дома.

Оказывается, что он и не терялся. Как дела у Любашки, как свиньи, что кобыла, что цыплята и вообще посадили мне самосад? Что в деревне, кто женился, а кто и что, ну в общем. Дали ли тебе зарплату. Попробуйте написать мне до востребования. В первом — о домашности, потом можно и цветные ксерокопии прислать. Узнай у Хайловой код ближнего зарубежья, чтобы я мог позвонить домой. Виктор звонил из Русского представительства, телефон сломался, а городской телефон обошелся в 36 тысяч и путем не поговорили.

У нас женщины, как солдаты, спят — в 2 этажа. Варили сами себе суп, покупаем все, от хлеба, помидоров, мяса. Газ, вода и ванна свободно. В городе не проходит дня, чтобы не стреляли днем и ночью. Жду от вас письма. Письмо будет быстрей, с моей стороны что хочу, то и пишу бесконтрольно. Если поедут представители из Хакасии, то лучше через Москву. Сядут здесь на Северном, и не украдут.

Снимут — и будут в 15 городке. Там такие, кто с поездов снят, более 20 человек. Масхадов издал указ, что за незаконное удержание военнопленных грозит срок 5 лет, а чеченцы выкупают их друг у друга для обмена на тюремщиков, на что наши власти не идут. И Масхадов тоже говорит, что криминала и так хватает. Тут бы надо живых на живых, а всех на всех не выходит, потому что наши в Моздоке чеченцев пленных расстреляли и если была бы льгота там какая-то официальная, от налога освободить на какой-то срок или мало ли что, они бы гужом волокли ребят на официальный обмен, а так легче убить, чем 5 лет сидеть.

А если на трупы, то они отдадут трупы. Ну, ладно страхи нагонять. Может, Алексей Иванович Лебедь что-нибудь придумает, а нам взад-вперед скакать не резон. Люди тут живут давно, безвыездно. На дорогу мы впалили больше, а тут мы ожирением сердца не застрадаем, и так глядим, что подешевле. У чеченской стороны есть все списки военнопленных. А эти наши поездки — это просто легкая добыча денег, так что нужен только обмен, а так никто ничего не скажет.

У них каждый полевой командир писал, кто, где, сколько и куда передано. Ясновидящая чеченка сказала, что мой в горах, а Викторов в тюрьме. Сегодня среда, иду в 30 школу. Орехово Отчетливо помню лица стариков чеченцев в военной комендатуре Ачхой-Мартана, когда просилась в Бамут. Было это год. Ну не может комендант меня туда пропустить.

А вот мне втемяшилось: Наконец вот оно, Орехово — совсем рукой подать до моего любимого Ачхой-Мартана. В село мы приехали вместе с Лечей Идиговым, представителем Чечни в Ингушетии. Здесь был дом Лечи. И дом его отца здесь. Некогда людное и богатое село превратилось в прах. Буйные заросли не могут прикрыть развалины — там и сям корячатся остатки того, что было чьим-то домом. Иногда увидишь часть какой-то утвари, но сила разрушения такова, что представить себе село жилым невозможно.

Такое ощущение, что все здесь вымерло не одно десятилетие. Неужели так легко стереть человека с земли? Так чудно вдруг увидеть в этих каменных джунглях человека, копошащегося в земле. Что вообще здесь может делать человек? Но, оказывается, если он на пепелище своего дома, душа его прекращает метания, хотя горе нескончаемо. В каких глубинах веков создалась и закрепилась генетически эта нерасторжимая связь человека с местом его обитания, местом его рождения? Что значит для всей последующей жизни человека образ разрушенного, истерзанного дома, в котором жили деды и прадеды?

Я так и не спросила у Лечи, привозил ли он на пепелище своих детей-подростков. Три года назад в знаменитой школе Амонашвили в Тбилиси я наблюдала за одним мальчиком. Он учился в классе Нателлы Амонашвили — жены Шалвы, прекрасной учительницы.

Дети мне объясняли смысл одного странного рисунка своего товарища. Сердце теряет форму и постепенно превращается в квадрат. Рисунок гениальным образом схватил момент перехода формы сердца в другую форму: У раскрытого люка в преисподнюю сидит черт и подбирает летящие части. Вверху ангелы слабо машут крыльями, не в силах ничего изменить. Автор рисунка Кекелейшвили объяснял, что компас жизни сломался.

Части сердца работают вхолостую, и тогда они становятся добычей дьявола. Среди тех, кто объяснял мне рисунок, был мальчик по имени Андрей. Он, казалось, лучше многих понимал смысл происходящего, но никак не мог справиться с речью.

Он болезненно ощущал, что чувство и мысль не облекаются в слово. Пытался помочь себе жестами, но жест не совпадал со словом. Речь рвалась и спорадически возникала.

Ребенок страдал от невозможности воплотиться в слове. Это было так странно и страшно наблюдать. Он видел разрывное действие пули Но только ли речевое? За семь лет блужданий по горячим точкам я встречала много людей, психическое потрясение которых было связано с потерей дома. В строящемся доме нас встречают отец, мать и сестра Лечи. Сацита — так зовут его сестру.

В семье рождались девочки, а нужен был мальчик. И тогда отец воскликнул: Так и назвали девочку. Мать своих детей, Сацита с ужасом вспоминает войну: Каждую ночь ждала, что ворвутся солдаты. Соседей уже всех обошли. Почему они мимо нашего дома прошли? Знаешь, был момент, который для меня хуже смерти. А корова собралась телиться. Живое ведь — не оставишь. Идут удары с самолета. А я стою и чувствую, что душа покидает.

Она уже поднялась к горлу, вот-вот выйдет, и мне станет легче. А душа не выходит. Вот так я и стояла. Отсыпаю таблетки матери Лечи. Ем пельмени и отправляюсь смотреть окрестности. Метрах в десяти от дома Лечи стоит из досок сколоченный сарайчик.

На костре — огромных размеров походная кастрюля. Она заполнена водой, а на дне — три-четыре картофелины, мелко порезанные. В зарослях мелькает какая-то странная фигура. Он не любит женщин. У него какая-то история приключилась в России с женой. Я дерзаю подойти к сарайчику. Витек — в синей рубахе, истрепанных штанах и немыслимо протертых сапогах. Руки у Витька золотые. Отменный мастер, может делать.

Самое большое богатство Витька — стеклянная пол-литровая банка с полиэтиленовой крышкой. Витек открывает банку, закуривает. Нарушаю запрет Лечи и предлагаю Витьку уехать с нами. Нет, в Россию он не поедет. До сих пор помнит, как, проснувшись однажды утром, увидел танки вокруг села. Их дула были направлены прямо на дома. Хава, жена Лечи, упала в обморок.