Особый взлет свободной мысли знакомство

Ответы@serbidafe.tk: И Что бы Вы Отдали.. . За Особый Взлёт Свободной Мысли?)

особый взлет свободной мысли знакомство

avva напоминает про пелевинский продлённый день. tuu_tikki рассказала про. и глупое устройство вселенной, от знакомства с которым не осталось ничего , вии формулировка особый взлет свободной мысли квалифицирована. определение - "особый взлет свободной мысли" - опущено; его следует, ответил Чапаев. - Я полагаю, Петр, что вам запомнится это знакомство.

Экспериментальный театр: спектакли, которые помогут его понять | Marie Claire

Мы свернули с бульвара, перешли мостовую и оказались у семиэтажного доходного дома прямо напротив гостиницы "Палас" - у дверей гостиницы стояли два пулемета, курили матросы и трепалась на ветру красная мулета на длинной палке.

Фон Эрнен дернул меня за рукав. На мостовой напротив подъезда стоял длинный черный автомобиль с открытым передним сиденьем и кургузой кабинкой для пассажиров. На переднее сиденье намело изрядно снега. Мы вошли в подъезд. Лифт не работал, и нам пришлось подниматься по темной лестнице, с которой еще не успели ободрать ковровую дорожку. Работы много, даже.

Одно, другое, третье - и все время стараешься успеть. Сначала там, потом. Кто-то же должен все это делать. Он как-то неопределенно наклонил голову вбок. Я не стал расспрашивать.

Знакомлюсь. Сегодня.

Поднявшись на пятый этаж, мы подошли к высокой двери, на которой отчетливо выделялся светлый прямоугольник от сорванной таблички. Дверь открылась, мы вошли в темную прихожую, и на стене немедленно задребезжал телефон.

Фон Эрнен снял трубку. Товарищ Бабаясин, да не могу я, ведь смешно будет Только представить - с матросами, это же позор Приказу подчиняюсь, но заявляю решительный протест Он покосился на меня, и, не желая смущать его, я прошел в гостиную. Пол там был застелен газетами, причем большинство из них было уже давно запрещено - видимо, в этой квартире сохранились подшивки.

Видны были и другие следы прежней жизни - на стене висел прелестный турецкий ковер, а под ним стоял секретер в разноцветных эмалевых ромбах - при взгляде на него я сразу понял, что тут жила благополучная кадетская семья. У стены напротив помещалось большое зеркало. Рядом висело распятие в стиле модерн, и на секунду я задумался о характере религиозного чувства, которое могло бы ему соответствовать.

Значительную часть пространства занимала огромная кровать под желтым балдахином.

05 Петля пополам

То, что стояло на круглом столе в центре комнаты, показалось мне - возможно, из-за соседства с распятием - натюрмортом с мотивами эзотерического христианства: Возле зеркала на полу валялись тюки, вид которых заставил меня подумать о контрабанде; пахло в комнате кисло, портянками и перегаром, и еще было много пустых бутылок. Я сел за стол. Вскоре скрипнула дверь, и вошел фон Эрнен. Он снял кожанку, оставшись в подчеркнуто солдатской гимнастерке. Фон Эрнен широко улыбнулся.

Пять минут поговорил с Горьким по телефону. Но вот о чем говорят значительно реже, это о том, что в этом театре каждый день идет новая пьеса. Так вот теперь, Петя, я такое ставлю, такое Он поднял руки над головой и потряс ими в воздухе, словно звеня монетами в невидимом мешке. Вот и подумай - кем сейчас лучше быть? Это был серьезный вопрос.

особый взлет свободной мысли знакомство

Ею же он, я полагаю, и кончается. А будущее, - я ткнул пальцем вверх, - все равно за кинематографом. Фон Эрнен хихикнул и качнул головой. Он налил себе водки и выпил. Ты знаешь, кто сейчас комиссар театров?

Какая еще к черту мадам Малиновская. Встав, он молча прошелся по комнате. Что у тебя стряслось? Мы с тобой, конечно, старые друзья, но даже несмотря на это я мог бы помочь.

Ко мне в Петербурге три дня назад приходили. Пришли трое с Гороховой, один представился каким-то литературным работником, а остальным и представляться было не.

Поговорили со мной минут сорок, работник этот в основном, а потом говорят - интересная у нас беседа, но продолжить ее придется в другом месте. Мне в это другое место идти не хотелось, потому что возвращаются оттуда, как ты знаешь, довольно редко Я, Гриша, убежал от.

Знаешь, как в детстве от дворника. Я одно стихотворение напечатал - с их точки зрения, в какой-то не такой газете - так вот там рифма была, которая им не понравилась.

Ты себе можешь это представить? Там было о потоке времени, который размывает стену настоящего, и на ней появляются все новые и новые узоры, часть которых мы называем прошлым. Память уверяет нас, что вчерашний день действительно был, но как знать, не появилась ли вся эта память с первым утренним лучом?

Главное, что я хочу сказать, - никакой политики там не.

Особый взлёт свободной мысли

То есть мне так. А им показалось иначе, они мне это объяснили. Самое страшное, что после беседы с их консультантом я действительно понял его логику, понял так глубоко, что Это было до того страшно, что, когда меня вывели на улицу, я побежал - не столько даже от них, сколько от этого понимания Но ты и сам хорош. Это ты из-за этого в Москву приехал? Я ведь, когда убегал, отстреливался. Ты-то понимаешь, что я стрелял в сотканный собственным страхом призрак, но ведь на Гороховой этого не объяснить.

То есть я даже допускаю, что я смог бы это объяснить, но они бы обязательно спросили: Вам что, не нравятся призраки, которые бродят по Европе? Фон Эрнен взглянул на меня и погрузился в размышления. Я смотрел на его ладони - он еле заметно тер их о скатерть, будто вытирая выступивший пот, а потом вдруг убрал под стол. На его лице отразилось отчаяние, и я почувствовал, что наша встреча и мой рассказ ставят его в крайне неприятное положение. Я думаю, мы это уладим Сейчас звякну Алексею Максимовичу Последние слова я понял только тогда, когда увидел лежащее на скатерти дуло маузера.

Поразительно, но следующее, что он сделал, так это вынул из нагрудного кармана пенсне и нацепил его на нос. Он взвел курок своего пистолета. Какой ты удивительный подлец. Впрочем, я это с детства. Зачем тебе все это?

Когда мы оказались в коридоре, он, по прежнему держа меня на прицеле, обшарил карманы моего пальто, вынул оттуда револьвер и сунул его в карман.

В его движениях была какая-то стыдливая суетливость, как у впервые пришедшего в публичный дом гимназиста, и я подумал, что ему, может быть, до этого не приходилось делать подлость так обыденно и открыто.

Я двумя руками снял с вешалки пальто, чуть повернулся, чтобы просунуть руку в рукав, и в следующий момент неожиданно для самого себя набросил его на фон Эрнена - не просто швырнул пальто в его сторону, а именно накинул. До сих пор не пойму, как он меня не застрелил, но факт остается фактом: Пальто накрыло упавшего фон Эрнена с головой, и я схватил его за горло прямо сквозь толстую ткань, но она почти не помешала; коленом я успел придавить к полу запястье его руки, сжимавшей пистолет, и перед тем как его пальцы разжались, он всадил в стену еще несколько пуль.

Я почти оглох от грохота. Кажется, во время нашей схватки я ударил его головой в накрытое лицо - во всяком случае, я отчетливо помню тихий хруст пенсне в промежутке между двумя выстрелами. Когда он затих, я долго не решался отпустить его горло. Мои руки почти не подчинялись мне; чтобы восстановить дыхание, я сделал дыхательное упражнение. Оно подействовало странным образом - со мной сделалась легкая истерика.

Я вдруг увидел эту сцену со стороны: Я поднялся на ноги, и тут на меня обрушилось понимание того, что я только что совершил убийство. Конечно, как и любой не до конца доверяющий властям человек, я постоянно носил с собой револьвер, а два дня назад спокойно пустил его в ход. Но тут было другое, тут была какая-то темная достоевщина - пустая квартира, труп, накрытый английским пальто, и дверь во враждебный мир, к которой уже шли, быть может, досужие люди Усилием воли я прогнал эти мысли - вся достоевщина, разумеется, была не в этом трупе и не в этой двери с пулевой пробоиной, а во мне самом, в моем сознании, пораженном метастазами чужого покаяния.

Приоткрыв дверь на лестницу, я несколько секунд прислушивался. Ничего слышно не было, и я подумал, что несколько пистолетных выстрелов могли и не привлечь к себе внимания. Мой револьвер остался в кармане брюк фон Эрнена, и мне совершенно не хотелось лезть за. Я подобрал и осмотрел его маузер - это была отличная машина, и совсем новая.

Заставив себя обшарить его куртку, я обнаружил пачку "Иры", запасную обойму для маузера и удостоверение на имя сотрудника ЧК Григория Фанерного. Да, подумал я. А ведь еще в детстве можно было понять. Присев на корточки, я открыл замки его акушерского саквояжа. Внутри лежала канцелярская папка с незаполненными ордерами на арест, еще две обоймы, жестяная банка, полная кокаина, какие-то медицинские щипцы крайне неприятного вида их я сразу швырнул в уголи толстая пачка денег, в которой с одной стороны были радужные думские сотни, а с другой - доллары.

Все это было очень кстати. Чтобы немного прийти в себя после пережитого потрясения, я зарядил ноздри изрядным количеством кокаина.

особый взлет свободной мысли знакомство

Он бритвой полоснул по мозгам, и я сразу сделался спокоен. Я не любил кокаин - он делал меня слишком сентиментальным, - но сейчас мне нужно было быстро прийти в. Подхватив фон Эрнена под руки, я поволок его по коридору, пинком открыл дверь одной из комнат и собирался уже втащить его туда, но замер в дверях.

  • Пелевин Виктор - Чапаев и Пустота
  • Экспериментальный театр: спектакли, которые помогут его понять

Несмотря на разгром и запустение, здесь еще видны были следы прежней, озаренной довоенным светом жизни. Это была бывшая детская - у стены стояли две маленькие кровати с легкими бамбуковыми ограждениями, а на стене углем были нарисованы лошадь и усатое лицо отчего-то я подумал о декабристах. На полу лежал красный резиновый мяч - увидев его, я сразу закрыл дверь и потащил фон Эрнена. Соседняя комната поразила меня своей траурной простотой: К этому моменту мною овладело новое состояние.

Оставив фон Эрнена полусидеть в углу все время транспортировки я тщательно следил, чтобы его лицо не показалось из-за серой ткани пальтоя сел за рояль. Поразительно, подумал я, товарищ Фанерный и рядом, и.

Кто знает, какие превращения претерпевает сейчас его душа? Мне вспомнилось его стихотворение, года три назад напечатанное в "Новом Сатириконе", - там как бы пересказывалась газетная статья о разгоне очередной Думы, а акростихом выходило "мене текел фарес". Ведь жил, думал, прикидывал. Я повернулся к роялю и стал тихо наигрывать из Моцарта, свою любимую фугу фа минор, всегда заставлявшую меня жалеть, что у меня нет тех четырех рук, которые грезились великому сумасброду.

Охватившая меня меланхолия не имела отношения к эксцессу с фон Эрненом; перед моими глазами встали бамбуковые кроватки из соседней комнаты, и на секунду представилось чужое детство, чей-то чистый взгляд на закатное небо, чей-то невыразимо трогательный мир, унесшийся в небытие. Но играл я недолго - рояль был расстроен, а мне, вероятно, надо было спешить.

Пора было подумать о том, как провести вечер. Я вернулся в коридор и с сомнением поглядел на кожанку фон Эрнена, но ничего больше не оставалось. Несмотря на рискованность некоторых своих литературных опытов, я все же был недостаточно декадентом, чтобы надеть пальто, уже ставшее саваном и к тому же простреленное на спине.

Сняв куртку с вешалки и подобрав саквояж, я пошел в комнату, где было зеркало. Кожанка пришлась мне впору - мы с покойником были практически одного роста. Когда я перетянул ее ремнем с болтающейся кобурой и посмотрел на свое отражение, я увидел вполне нормального большевика. Полагаю, что осмотр лежавших у стены тюков мог за несколько минут сделать меня богатым человеком, но победила брезгливость. Тщательно перезарядив пистолет, я проверил, легко ли он выскакивает из кобуры, остался доволен, и уже собирался выйти из комнаты, когда из коридора послышались голоса.

Я понял, что все это время входная дверь оставалась открытой. Я кинулся к балкону. Он выходил на Тверской бульвар, и под ним было метров двадцать холодной темной пустоты, в которой крутились снежинки.

В пятне света от фонаря был виден автомобиль фон Эрнена, на переднем сиденье которого сидел непонятно откуда взявшийся человек в большевистском шлеме.

Я решил, что фон Эрнен успел вызвать по телефону чекистов. Перелезть на нижний балкон было невозможно, и я кинулся назад в комнату. В дверь уже барабанили. Ну что же - когда-нибудь все это должно было кончиться. Я навел на дверь маузер и крикнул: Дверь открылась, и в комнату ввалились два увешанных бутылочными бомбами матроса в бушлатах и развратнейше расклешенных штанах.

Один из них, с усами, был уже в годах, а второй был молод, но с дряблым и анемичным лицом. Никакого внимания на пистолет в моей руке они не обратили. Я спрятал маузер в кобуру и развернул бумажку: Немедленно поезжайте в музыкальную табакерку провести нашу линию.

Для содействия посылаю Жербунова и Барболина. Пока я думал, что мне говорить, они сели за стол. Голос у него был нежный и почти женский. Я сел за стол напротив. Жербунов налил три стакана водки, подвинул один ко мне и поднял на меня. Я понял, что он чего-то ждет. Мой тост не вызвал у них энтузиазма.

Может, вы эфиру хотите, как Вильям Джеймс. Жербунов недоверчиво хмыкнул, а у Барболина на лице на миг отобразилось одно из тех чувств, которые так любили запечатлевать русские художники девятнадцатого века, создавая народные типы, - что вот есть где-то большой и загадочный мир, и столько в нем непонятного и влекущего, и не то что всерьез надеешься когда-нибудь туда попасть, а просто тянет иногда помечтать о несбыточном.

Напряжение сняло как рукой. Жербунов открыл банку, взял со скатерти нож, зачерпнул им чудовищное количество порошка и быстро размешал его в водке. То же сделал и Барболин - сначала со своим стаканом, а потом с моим. Видимо, на моем лице отразилось сомнение, потому что Жербунов ухмыльнулся и сказал: Они подняли стаканы, залпом выпили их содержимое, и мне ничего не оставалось, кроме как последовать их примеру.

Почти сразу же горло у меня онемело. Я закурил папиросу, затянулся, но совершенно не почувствовал вкуса дыма. Около минуты мы сидели молча. В каком-то оцепенении я спрятал банку от монпансье в саквояж, встал и пошел за.

Знакомлюсь. Сегодня. - обсуждение на форуме «Знакомства» на serbidafe.tk

Задержавшись в коридоре, я попытался найти свою шапку, не смог и нацепил фуражку фон Эрнена. Мы вышли из квартиры и молча пошли вниз по полутемной лестнице. Я вдруг заметил, что на душе у меня легко и спокойно и чем дальше я иду, тем делается спокойнее и легче. Я не думал о будущем - с меня было достаточно того, что мне не угрожает непосредственная опасность, и, проходя по темным лестничным клеткам, я любовался удивительной красоты снежинками, крутившимися за стеклом.

Если вдуматься, я и сам был чем-то вроде такой снежинки, и ветер судьбы нес меня куда-то вперед, вслед за двумя другими снежинками в черных бушлатах, топавшими по лестнице впереди. Кстати, несмотря на охватившую меня эйфорию, я не потерял способности трезво воспринимать действительность и сделал одно интересное наблюдение. Еще в Петрограде меня интересовало, каким образом на матросах держатся их тяжелые, утыканные патронами сбруи. На клетке третьего этажа, где горела одинокая лампа, я разглядел на спине Жербунова несколько крючков, которыми, наподобие бюстгальтера, были соединены пулеметные ленты.

Мне сразу представилась, как Жербунов с Барболиным, собираясь на очередное убийство, словно две девушки в купальне помогают друг другу справится с этой сложной частью туалета. Это показалось мне еще одним доказательством женственной природы всех революций.

Я вдруг понял некоторые из новых настроений Александра Блока; видимо, из моего горла вырвался какой-то возглас, потому что Барболин обернулся. Мы вышли на улицу. Барболин что-то сказал солдату, сидевшему на открытом переднем сиденье машины, открыл дверь, и мы влезли внутрь. Сквозь скругленное по краям переднее стекло кабинки была видна заснеженная спина и островерхий войлочный шлем; казалось, что нашим экипажем правит ибсеновский тролль. Я подумал, что конструкция авто крайне неудобна и к тому же унизительна для шофера, который всегда открыт непогоде - но, может быть, это было устроено специально, чтобы во время поездки пассажиры могли наслаждаться не только видами в окне, но и классовым неравенством.

Я повернулся к боковому стеклу. Улица была пуста, а падающий на мостовую снег - необыкновенно красив. Когда автомобиль затормозил, я уже немного пришел в. Мы вылезли на неизвестной улице, возле ничем не примечательной подворотни, перед которой стояли пара автомобилей и несколько лихачей; поодаль я заметил устрашающего вида броневик со снежной шапкой на пулеметной башне, но не успел его рассмотреть - матросы сразу нырнули в подворотню.

Пройдя невыразимо угнетающий двор, мы оказались перед дверью, над которой торчал чугунных козырек с завитками и амурами в купеческом духе. К козырьку была прикреплена небольшая вывеска: Жербунов дернул дверь на. За ней открылся короткий коридор, увешанный тяжелыми шубами и шинелями; в его конце был плотный бархатный занавес.

Навстречу нам поднялся с табурета похожий на преступника человек в красной косоворотке. Барболин цирковым движением крутанул вокруг плеча винтовку и ударил его прикладом в низ живота. Бедняга сполз по стене на пол; на его недобром лице проступили усталость и отвращение. Жербунов отдернул занавес, и мы вошли в полутемный зал. Чувствуя необыкновенный прилив энергии, я огляделся по сторонам.

Место напоминало обычный, с претензией на шик, ресторан средней руки. За небольшими круглыми столиками, в густых клубах дыма сидела пестрая публика. Кажется, кто-то курил опиум. На нас не обратили внимания, и мы сели за пустой столик недалеко от входа. Зал кончался ярко освещенной эстрадой, где на черном бархатном табурете, закинув ногу за ногу, сидел бритый господин во фраке. Одна из его ног была боса. Смычок в его правой руке скользил по тупой стороне длинной пилы, одну ручку которой он прижимал ногой к полу, а другую сжимал в левом кулаке, заставляя пилу изгибаться и дрожать.

Когда ему надо было погасить вибрации сверкающего полотна, он на секунду прижимал к нему босую стопу; рядом с ним на полу стояла лаковая туфля, из которой торчал ослепительно белый носок. Звук, который господин извлекал из своего инструмента, был совершенно неземным, чарующим и печальным; он, кажется, играл какую-то простую мелодию, но она была не важна - все дело было в тембре, в переливах одной надолго замирающей ноты, падавшей прямо в сердце.

Портьера у входа колыхнулась, и оттуда высунулся человек в косоворотке. Он щелкнул пальцами куда-то в темноту и кивнул на наш столик, потом повернулся к нам, отвесил короткий формальный поклон и исчез за портьерой. Тотчас откуда-то вынырнул половой с подносом в одной руке и медным чайником в другой такие же чайники стояли на других столах. На подносе помещалось блюдо с пирожками, три чайных чашки и крохотный свисток.

Половой расставил перед нами чашки, наполнил их из чайника и замер в ожидании. Я протянул ему наугад вынутую из саквояжа бумажку - кажется, это была десятидолларовая банкнота. Сперва я не понял, зачем на подносе лежит свисток, но тут за одним из соседних столиков раздался тихий мелодичный свист, и половой кинулся на этот звук.

Жербунов отхлебнул из чашки и недовольно хмыкнул. Я тоже сделал глоток из. Это была ханжа, плохая китайская водка из гаоляна. Я принялся жевать пирожок, совершенно не чувствуя его вкуса - заморозивший мое горло кокаин еще давал себя знать.

Как бы не оскоромиться. Больше не в силах этого выносить, я вынул банку, и Барболин принялся развешивать порошок по чашкам. Между тем господин во фраке кончил играть, изящно и быстро надел носок и туфлю, встал, поклонился, подхватил табурет и под редкие хлопки ушел со сцены.

Из-за столика возле эстрады поднялся благообразный мужчина с седой бородкой, вокруг горла которого, словно чтобы скрыть след от укуса, был обмотан серый шарф. Я с удивлением узнал в нем Валерия Брюсова, постаревшего и высохшего. Он взошел на эстраду и обратился к залу: Хоть мы и живем в визуальную эпоху, когда набранный на бумаге текст вытесняется зрительным рядом, или То, что вы сегодня увидите, я определил бы как один из ярких примеров искусства эгопупистического постреализма.

Сейчас перед вами будет разыграна написанная одним Именно так ее автор, камерный поэт Иоанн Павлухин, определил жанр своего произведения. Итак - маленькая трагедия "Раскольников и Мармеладов". Брюсов сошел с эстрады и вернулся за свой столик. Двое людей в военной форме вынесли из-за кулис на эстраду громоздкую позолоченную лиру на подставке и табурет. Затем они принесли столик, поставили на него пузатую ликерную бутылку и две рюмки, прикрепили к кулисам куски картона со словами "Раскольниковъ" и "Мармеладовь" я сразу решил, что мягкий знак на конце слова - не ошибка, а какой-то символа в центре повесили табличку с непонятным словом "йхвй", вписанным в синий пятиугольник.

Под сводами кирпичных арок зрителю дарят бесценные встречи с ведущими мировыми театральными деятелями, здесь проходят вдохновляющие выставки и концерты, играются перформансы и живет современный театр. Если есть место, где человек, интересующийся современным искусством, найдет для себя ответ на то, как его понять и полюбить, то это Боярские палаты.

Спектакль длится 30 минут и рассчитан на 10 зрителей. И, как и диктует его название, после просмотра у вас останется сладкое послевкусие и вы почувствуете, что истинно очарованы. Он создавался в году, когда еще не было велосипедных парковок, обновленного Парка Горького, Гаража и прочих безусловных мест силы сегодняшнего дня. Он был создан для того, чтобы воспитать собственного зрителя, который не умел ходить в театр и чувствовать, но спустя несколько постановок становился частью особой среды театра.

Это место современной драматургии, придуманное продюсером Эдуардом Бояковым, где с по творил Иван Вырыпаев. Он был создан в году несколькими драматургами. Негосударственный, некоммерческий, независимый, коллективный театр, здесь большинство спектаклей играется в жанре вербатим документальный театр. Можно сказать, что многие вековые театральные правила здесь не писаны. В этом театре в основе — жизни и судьбы реальных людей, которые представляют на сцене без купюр.

Этот жанр существует на стыке искусства и злободневности. На сцене в этой трагедии вас будут ждать 16 абсолютно обнаженных вакханок и 5 обнаженных мужчин. Если вам понравится эксперимент, продолжайте расширять сознание с помощью спектаклей Всеволода Лисовского.